Свидетельства очевидца. Николай Мудрогель о Третьяковской галерее

Николай Мудрогель (1868-1942) — один из первых хранителей Третьяковской галереи, которого принял на работу сам Павел Михайлович Третьяков. С пятнадцати лет он начал работать в Галерее, отдав работе пятьдесят восемь лет. Мудрогель оставил потрясающие воспоминания о Галерее — о картинах, посетителях, художниках, создании экспозиции и, конечно, о Павле Третьякове. Приводим самые яркие отрывки из его мемуаров.

Посетителей в галерее первое время было очень мало. Обычно было так: отец впустит посетителя в галерею, а сам уйдет в комнату пригонять раму или еще что делать. Посетитель ходит по залам совсем один. Иногда отец позовет меня и скажет:

- Беги-ка, Коля, посмотри, что гость там делает.

И я бежал в залы смотреть на гостя, потом опять к отцу:

- Дядя смотрит картинку наверху.

Перед уходом посетитель звонил у двери в колокольчик, приходил мой отец и выпускал его.

Прошло только шесть лет, и Павел Михайлович решил перестроить новые залы, потому что в них оказалось мало света. Опять во дворе и в саду появилась масса кирпичей, бревен, извести. Зал верхнего этажа имел окна только под потолком.

А картины висели в два-три ряда, и свет из окон падал так, что трудно было рассмотреть верхний ряд. Павел Михайлович распорядился заделать окна, а свет дать через стеклянный потолок и стеклянную крышу.

Моя новая работа мне очень нравилась. Посетителей тогда было еще мало: десять-пятнадцать человек в будни и двадцать-тридцать человек в праздники. И вот я шесть часов – с десяти до четырех – хожу по залам, опрятно одетый, в новых ботинках, причесанный, а кругом на стенах – чудесная жизнь, лица, цветы, города. В залах – тишина, масса света, приятный воздух. Хорошо! Я всматриваюсь в картины, изучаю каждую мелочь в них…

И летом и зимой он вставал аккуратно в семь часов, завтракал и до открытия конторы шел в галерею. Он делал нам разные указания относительно перевески картин. Отмечал, где вешать новые картины (а новые прибывали еженедельно). Он был немногословен, никогда голоса не повышал, как бы ни был рассержен. Очень пристально он осматривал картину за картиной, зайдет с одной стороны, с другой, отойдет дальше, снова приблизится, и лицо у него делается довольное. Но если вдруг найдет какой непорядок – потрескалась краска или пожухла, – сейчас забеспокоится, нахмурится, видно, как это ему неприятно, будто заболело родное детище. А если увидит на картине пятнышко в булавочную головку, просит дать акварель и сам заделает.

Сам Павел Михайлович никогда не выходил из дома в галерею в те часы, когда там была публика, даже если там были его друзья или какие-либо знаменитые люди. За всю мою работу в галерее такого случая не было ни разу. Не появлялся даже и тогда, когда галерею посещали лица царской фамилии. Особенно это часто случалось в те годы, когда генерал-губернатором Москвы был брат Александра III – Сергей Александрович Романов. Он гордился, что в Москве есть такая достопримечательность – картинная галерея – и привозил к нам своих гостей – иностранцев и своих родственников. И всякий раз спрашивал: «Где же сам Третьяков?» А Павел Михайлович нам, служащим, раз навсегда отдал строгий приказ: «Если предупредят заранее, что сейчас будут высочайшие особы, – говорить, что Павел Михайлович выехал из города. Если приедут без предупреждения и будут спрашивать меня, – говорить, что выехал из дома неизвестно куда». Нам, конечно, это было удивительно. Честь-то какая! Сам царев брат, разные великие князья и княгини, графы, генералы приедут в мундирах, в звездах, в лентах, в орденах, в богатейших каретах, полиции по всему переулку наставят, начиная с самых каменных мостов, всех дворников выгонят из домов мести и поливать улицы. А он: «Дома нет!» Сидит у себя в кабинете, делами занимается или читает. Впрочем, был случай, когда Павла Михайловича вынудили присутствовать при осмотре галереи царскими особами, – это когда 15 мая 1893 года галерею посетил царь Александр III со своей свитой.

Тогда народу больше всего было перед картинами Перова, Верещагина, Шишкина, Маковского, потом, по мере появления картин, – перед Репиным и Суриковым. Много также стояли перед Максимовым, Корзухиным, Савицким, Куинджи, Айвазовским. Любопытно, что перед этими картинами каменный пол с годами стал вытачиваться, на нем появились углубления, – так много народу тут толпилось.
Вход был для всех бесплатный, каждого мы встречали радушно. Если нас спрашивали, мы старались дать самый подробный и самый вежливый ответ. Павел Михайлович внушал нам, что каждый, кто приходит в галерею, – его дорогой гость и его надо встретить именно как гостя.

Однажды мы заметили, что галерею стали посещать странные женщины: очень разговорчивые, развязные, пестро одетые. Придут – и ну расспрашивать:

 – А всем можно ходить сюда? И семейно можно? И, к примеру, сразу человек двадцать? И говорить между собой можно? 

– И говорить можно, и смотреть, и чем больше народу, тем лучше, – отвечали мы. 

Через несколько дней в галерею сначала пришла одна из этих женщин, потом сразу целая семья купцов с молодым сынком, потом другая семья купцов с молодой девушкой. Все разряженные в пух и прах… Мы, конечно, встречаем их, готовы провожать по залам, объяснять. А те никакого внимания на картины, смотрят друг на друга, только между собой разговаривают. И с разговорами отправились по залам, будто гулять, как на бульваре. На картины смотрят между прочим… Поговорили-поговорили, ушли. Что такое?
Через несколько дней опять подобная история повторилась, потом опять. Каждый раз народ приходил новый, лишь неизменно присутствовала та разговорчивая, развязная особа. 

Оказалось, это московская сваха! У нас, в галерее, она устраивала смотрины. Скоро об этом проведали и другие свахи и тоже начали устраивать смотрины у нас. Прежде в церквах устраивали такие первые смотрины, а потом в картинной галерее. Я сказал об этом Павлу Михайловичу.

 – Ну, что же, – говорит, – пускай, это их дело. Пусть хоть таким путем заглядывают в культуру.

Третьяков тратил сотни тысяч рублей в год на покупку картин. Каждый праздник он неизменно объезжал московских художников, стараясь достать у кого что можно. Ездил по антикварным магазинам. На его имя приходило много писем от москвичей и жителей других городов с предложением купить у них картины. Третьяков сначала списывался с ними – узнавал размер картины, на чем написана, какими красками, откуда попала, потом – в зависимости от ответа – или просил принести картину в галерею, или, если картина большая, посылал меня посмотреть ее на месте. Каждый раз он расспрашивал меня подробно и, если картина была интересна, он ехал сам смотреть ее.

Проходил год, много два, и места в залах не хватало: вешать негде. Тогда Третьяков начинал новую пристройку… Ко времени его смерти он успел построить двадцать пять залов, ныне составляющих центральную часть галереи.

Как я уже сказал, копирование картин в галерее год от года увеличивалось, и к началу 90- х годов копировщиков стало так много, что наша галерея стала походить на школу живописи. Больше всего копировали Перова, Репина, Сурикова, Прянишникова, Саврасова, Маковского и Васильева. 

Вдруг Третьяков начинает получать письма от своих знакомых о том, что там-то продается такая-то картина, бывшая в галерее, – не похищена ли она? Из Харькова сообщили, что в одном из местных магазинов продается картина Сурикова «Меншиков в Березове», потом кто-то зашел в галерею и сказал, что в Москве продается портрет Рубинштейна работы Репина. Иногда приходили люди с картинами и, показывая их Третьякову, говорили, что купили за оригинал. Оказалось, что предприимчивые копировщики писали не только копии картин, но и подделывали подписи под копиями, а затем продавали их за оригинальные работы. Особенно этим отличался некий Гвоздиков. Третьяков, очень огорченный этим обстоятельством, тотчас запретил таким «художникам» работать в галерее. Однажды он обратил внимание, что на двух картинах появились желтые и темные пятна. Он сильно заволновался: «Что такое? Откуда?» 

Стал присматриваться, позвал нас, – вот еще пятна на третьей картине, на четвертой, десятой, пятнадцатой. Лучшие картины галереи, как раз те, с которых больше всего копировали, оказались попорченными. Третьяков был в отчаянии. Доискиваясь причины появления пятен, мы решили, что тут виноваты копировщики. Он приказал нам присмотреться, что же делают копировщики с картинами. На другой же день мы обнаружили: копировщики, чтобы точно уловить тон картины, смешивали свои краски на палитре, а затем накладывали их на картину… Наложит – отойдет, посмотрит: если тон подходящий, тогда кладет краску на свое полотно… А потом тряпочкой сотрет с картины сырую краску. И будто все шито-крыто. Но как сухо ни стирает такой варвар-копировщик свою краску с чужой картины, пятно остается, разъедает и лак, и ту краску, которой написана картина. 

Третьяков, узнав об этом, долгое время был вне себя. 

Он тотчас же категорически запретил всякую копировку кому бы то ни было. «Копирование картин в галерее запрещено навсегда». Такой он издал нам приказ.

И еще: как раз в это время галерею облюбовали карманные воры. По праздникам, когда особенно много собиралось публики, воры залезали в карманы посетителей. Обокраденные начали жаловаться и нам, администрации галереи, и самому Третьякову. 

Третьяков считал всех посетителей своими дорогими гостями, и вдруг такие случаи… Я ни до этого, ни после не видел, чтобы он огорчался сильнее. Каждый вечер он со страхом ждал моего доклада: а вдруг опять кража. 

И картины стали у нас похищать. Похитили этюд Верещагина, потом этюд Поленова и небольшую картину В.Маковского «На дешевке». В то время не было у нас постов охраны, только были сквозные обходы, не так, как теперь. Мы, двое, не смогли уследить за публикой, – и в результате такие прискорбные случаи. 

Как быть дальше? Третьяков делал нам выговоры и, наконец, с горечью на сердце решил закрыть галерею для широкой публики, а пускать только по его особому разрешению и по запискам художников или знакомых. И каждый расписывался в книге посетителей галереи. 

С осени 1891 года галерея была закрыта.

Третьяков очень заботился, чтобы в галерее всегда была ровная температура, чтобы повышение и понижение колебалось не больше как в пределах двух градусов. Мы должны были тщательно наблюдать за этим. Если температура поднималась выше или падала ниже, он устраивал нам выговор за это. Иногда среди ночи он со свечой в руках обходил залы и смотрел на термометры. Мы с Ермиловым спали обычно в галерее на походных кроватях. Заслышав шаги, мы поспешно одевались и шли ему навстречу. И втроем обходили залы. Иногда заметишь: температура ниже, а он уже начал обход. Тогда я бегу вперед, снимаю градусники со стен, встряхиваю их, чтобы «наколотить» нужную температуру. Иначе беда – выговор! А выговор, хоть и ровным тоном, хоть и вежливо, но всегда так, что до пяток проберет. Особенно он часто делал обходы по ночам во время зимних холодов. Очень боялся, чтобы картины не «озябли».

Летом он требовал, чтобы мы настойчиво воевали с мухами, копотью и пылью. Если откроем форточку, то непременно нужно было вставить в нее сетку. Он приказал нам строго следить, чтобы посетители не приходили со съестными припасами: «Иначе мухи разведутся». А так как всякую еду приносили с собой копировщики, с ними нам приходилось сильно воевать. И некоторые посетители приносили. Один мальчик, например, постоянно приходил со сдобными булками. Ходит по залам, смотрит на картины, изучает, а сам жует. Я ему раз заметил, два напомнил, а потом выпроводил из галереи. Этот мальчик – Петя Кончаловский – ныне известный художник, заслуженный деятель искусств Петр Петрович Кончаловский. Встречаясь в галерее теперь, он мне иногда напоминает: «А помните, как вы меня прогоняли из галереи?»

Когда у Репина был куплен портрет Л.Н. Толстого, Третьякову показалось, что у Толстого очень румяное лицо. Особенно лоб. Лоб совершенно красный.

– Будто он из бани! – недовольно говорил Павел Михайлович.

И все допрашивал нас:

 – Вы видели Толстого. Не такой же у него румяный лоб?

 – Да, – говорим, – лоб не такой румяный.

– Ну вот, и мне так кажется. Придется исправить.

– Сказать Илье Ефимовичу? – спросил я. – Ни в коем случае! Он все перекрасит и, может быть, сделает хуже.

Ходил он вокруг портрета с месяц и, наконец, однажды приказывает мне:

– Принесите-ка краски, масляные и акварельные. У меня всегда имелся ассортимент красок. Несу палитру, Третьяков берет самую маленькую кисточку и начинает убавлять красноту на портрете Толстого. Румянец на лбу был залессирован. Так портрет и остался, поправленный Третьяковым.

Но вот вода начала быстро прибывать и скоро залила Болотную площадь, набережную канала, пошла по Лаврушинскому переулку. Рабочие заделали ворота и калитки кирпичами, кирпичную же стену возвели вокруг всей галереи. По требованию Остроухова в галерею были присланы две роты солдат-саперов. Вода прибывала с невероятной быстротой. Мы начали переносить картины из нижнего этажа в верхний. Саперы день и ночь надстраивали кирпичную стену вокруг галереи, возводили земляной вал. На лодках и на подводах вброд к галерее подвозился еще кирпич, доски, цемент. Наводнение совпало с днем пасхи; рабочие на эти дни обычно уезжали из Москвы, склады запирались. Катастрофа для Москвы приняла огромные размеры. По Москве-реке и по каналу плыли разрушенные избы, сараи, доски, бревна, дрова. В Замоскворечье люди сидели на чердаках и на крышах. Шесть дней мы боролись со стихией. Помню, Хруслов и мы – шестеро – почти не спали, наблюдая за стеной: не просачивается ли вода. Солдаты работали самоотверженно. Лаврушинский переулок и все соседние переулки и улицы были похожи на бурные реки, по которым ходили волны. А в нашем дворе – ни капли воды.

Раз во время очередной уборки да перевески вхожу я в зал, где висели такие «произведения», – смотрю, нет одного. – Батюшки мои, пропажа! Я туда-сюда, к вахтеру, к уборщицам: где такая-то картина? Уборщицы на меня: никакой тут картины не было. – Ну, произведение?! – Лежала тут железная воронка старая, на доске прибита пивная бутылка с проволокой. – Да это же и есть произведение! – закричал я. – Где оно? Уборщицы растерялись. – Мы, – говорят, – выбросили все в мусорный ящик… Я, как ошпаренный, побежал с ними к мусорному ящику. Ну, и воронка, и доска, и бутылка с проволокой были целы. Мы притащили все назад, приладили, повесили на место, – виси, «произведение»! И подпись «художника» особенно четка была внизу… впрочем, не стоит называть этого «художника».

Когда я теперь смотрю на десятки тысяч людей, посещающих нашу галерею, мною овладевает большая гордость. Третьяковская галерея на моих глазах из маленького любительского собрания выросла в национальную галерею всей великой страны. Советский народ гордится ею. Мне 72 года, и уже недалек день, когда моя жизнь оборвется. У меня не было никогда семьи – ни жены, ни детей, родные мои давным-давно умерли, и все, что есть на свете дорогого и близкого мне, – это галерея и ее картины. И я люблю тех, кто приходит к нам. Ах, как много их теперь стало! Как же мне не гордиться? Я волей или неволей всю жизнь проработал здесь, посильно помогал собирать, хранил картины, ухаживал за ними. Нет в галерее ни одной картины, к которой бы не прикасались мои руки. Каждую я хранил от пыли, от мух, или сам вешал на стену, или помогал вешать. Я сознаю и чувствую: капля моей крови есть в деле создания национальной галереи. Моя жизнь прожита не напрасно!

Цитаты приводятся по книге:

Николай Андреевич Мудрогель. Пятьдесят восемь лет в Третьяковской галерее. Воспоминания. Л.: Художник РСФСР, 1966